Почему я не смог встретиться этой весной с Вапцаровым?

Эй, дитя своего времени,
прошедшее через перекрёсток прошлого,
давай сядем теперь вдвоём на эту размякшую от весны землю
и послушаем шум камней
в том японском саду из забытой книги.
Широко расставленные твои нахмуренные брови
и красиво оттопыренные уши меня смешат,
но чисто и без насмешки.
Ты разве не почувствовал?
Что — что?
Да дуновение джаза из мерцающего окна!
Угу. Нет больше зимы.
Ушло и чувство ранних сумерек.
Ушли и мои больные сны,
и боль в ногах.
И желание отойти подальше от картины,
лишь бы увидеть её яснее.
Какие лишние муки, дитя.
Какие героические усилия —
пригладить свои мысли по образу и подобию
какого-то злополучного, ни о чём не подозревающего Образца.
Давай сядем теперь вдвоём на эту размякшую от ручьёв землю
и, промокшие насквозь, посмеёмся над памятью о зиме,
будто её никогда и не было.
Хотя для тех, кому она нравится, это ничего не значит.
«…разбиваются цепь за цепью» —
бормотал я себе под нос, переходя улицу
и идя к тебе, без малейшего понятия,
почему так шумно встречал меня этот день
и эта размякшая от огня земля.
Но теперь, когда я приближаюсь
настолько, что теряю ясное представление
о цельности того, что должен забыть,
я думаю, нам не суждено было встретиться,
и твоя давняя смерть
этому не достаточное оправдание.

И давай не будем менять своего мнения о вещах,
как сделал бы любой мыслящий человек.
Так мы не потревожим узкогрудых
своих соседей по жизни, и даже, может быть,
получим их разрешение посидеть
на одной и той же размякшей от твоей крови земле
в одно и то же время дней —
твоих и моих.