Ягнятина по-гайдуцки

1.

Частенько перед сном я берусь почитать что-нибудь тяжелоусвояемое.

Это быстро помогает мне и с пищеварением, и с засыпанием.

Вот и вчера вечером я раскрыл тоненький томик Максима Исповедника. Что тонкий — то тонкий. едва сотня страниц, но поскольку этот Исповедник труден для перевода, почти даже непонятен, я раскрыл томик в оригинале. Это лишь усилило снотворный эффект, будто я размешал в кувшине валиума немного мяты и лимонную корочку и опрокинул его одним махом. Понимаете, да? Из тех гайдуцких глотков, когда течёт по бороде и между глотками слышится особенное бульканье. Итак, я не поддался интеллектуальным вызовам глубокоуважаемого мною Исповедника, которого вот уже девять-десять веков живо не интересовало, засыпает ли кто-нибудь над его страницами или ухитряется вплести что-то из них в нить своих рассуждений. Я был, увы, совершенно невосприимчив к его высокому стилю и туманному изложению. Терял нить уже после третьего предложения, а поскольку возвращался к первому, потом через второе к третьему, и снова, и снова... быстро добивался эффекта счёта овец. Знаете ведь... Да. Впрочем, ничего тревожного в этом не было. Столько мне было дано или столько я сумел взять... От природы или от Господа, от школы, друзей, дома... Есть книги, которые тебе не по силам. Не выходит. Люди часто говорят о таких строптивых книгах: «Ну вот эта как-то не смогла меня заинтересовать...» Ничего постыдного. Я утешаю себя мыслью, что писались они не для моего мозга. Не интересны они ему, и всё. Такова жизнь. Как будто бы сказал Эйнштейн — поправьте меня, если ошибаюсь, — «Все верят в мои труды, а я верю только Петру Дынову». Вот и я так. Все пьют по два бокала вина после нескольких напитков покрепче, а я читаю Максима Исповедника и заставляю его скакать через плетень, как молодого козлёнка. Такова жизнь. Такова жизнь. Такова жи...

Из сладкой дрёмы меня вырвал звонок домашнего телефона. Странное дело. Я не слышал, чтобы он звонил, больше месяца. Кто в наше время звонит на домашний в одиннадцать вечера? Я воспринял это как неуважение ко мне и к капризной овце, которую я читал. Разумеется, трубку я снял быстро, скорее в знак решимости. Услышал свой бубнящий тембр с металлическими прожилками в голосе, какой бывает в первые десять минут после пробуждения. Добавил и немного отрывистого дыхания.

— Да? —

— Спишь? Я тебя не разбудил?

— Кто это?

— Митко, это я, ну. Не узнал, что ли.

— Что-то не могу...

— Это Петр. Привет. Извини, что звоню поздновато, но хотел спросить, нет ли у тебя двух дней на следующей неделе, чтобы прогуляться с моей тётей по Балканам? Ну, ты понял? Та, что этнолог.

Тётя Петра, этнолог, была одной из самых известных тётей Петра и одновременно одной из самых известных этнологов. Весь мир этнологов засыпал с её именем на устах. А не как я — с умершими в одиннадцатом веке овцами православной мысли. Вот и настал момент что-то ответить, потому что Петр замолчал больше полминуты назад. Но он не задавал глупых вопросов вроде «Митко, ты меня слышишь? Ты ещё там»... Он понял, что я тут, что он меня разбудил, что я вообще не понимаю, о чём речь, и теперь наслаждался этим самым демоническим образом. Представлял себе мою заспанную физиономию, ищущую хоть какой-то смысл в его тёте.

— Это когда? Когда нечего спросить, всегда можно вставить какой-нибудь такой вопрос.

— Ну, она прилетает в следующий вторник...

— А сегодня у нас какой день? — продолжал я тянуть время. Не вышло...

— Слушай, Митак, тётя прилетает через три дня. Приземляется, пьёт кофе и улетает в Гложенский монастырь и окрестные сёла. Если тебе охота улететь с ней — улетай, и не прикидывайся спящим.

Петр был физиком. Может, даже хорошим физиком. Но это было раньше. Последние несколько лет мой друг был скорее химиком, отчасти биохимиком, а с какого-то момента и вовсе биологом. Он занимался проблемами брожения и их применением при дистилляции жидкостей с высоким содержанием алкоголя... Вы только ничего такого не подумайте! Занимался он этим совершенно профессионально. Никогда я не заставал Петра за тем, чтобы он выпил рюмку-другую. Никто ещё не разжёг свой научный дух, опрокинув пару маленьких ракий. Если знаете такого человека — я сразу беру свои слова обратно. А Петр никогда бы такого со своими ракиями не сделал. Чтобы ракии пошли обратно? Петр? Только не он. Уверяю вас — настоящий учёный.

— Ну, я этнологией... интересуюсь...

— Видишь? Мне показалось, что в изгибах его голоса прозвучала лёгкая ирония. — Положение такое. Во вторник забираешь её из аэропорта. Номер рейса, время посадки, терминал-шмерминал — не знаю. Разбирайся сам. Во всяком случае, летит она из Мюнхена. Если во вторник из Мюнхена прибывает больше одного рейса — ожидание может затянуться. Желаю тебе, чтобы один садился в восемь утра, а другой в 12.00, в полдень. Тогда у тебя даже не будет времени отлучиться из аэропорта. Догадываешься, с кем она прилетит?

— Ну, не вредничай...

— Да я вовсе не цепляюсь. Не могу открыть пиво телефонной трубкой, мучаюсь уже несколько минут и нервничаю.

— Ясно. Попробуй открывашкой...

— Не выйдет. Телефон с проводом...

— А сходить за открывашкой не можешь?

— Нет, нет. Не могу как следует зацепить крышку. Провод мешает...

Тут меня адски потянуло в сон, и я с трудом стал припоминать какие-то обрывочные сведения о тёте Петра... Они были обрывочные... Очень обрывочные.

— Петр, а как точно зовут твою тётю?

— Тётю? Аня Попофф она стала подписываться. С двумя «ф» на конце, представь себе. Я ей предложил, раз уж она строит из себя «славянина Давида-офф», то пусть хотя бы переименуется в «Поп-офф», тогда хоть какую-то позицию выразит в конце концов... Ты же знаешь, какая она? Только смеётся надо мной. Но я подумал, что тебе с ней может быть интересно. Она будет исследовать обычаи и обряды Георгиева дня. У болгар, у цыган и не знаю, кого ещё она отыщет по горным кручам. А твои репортажи об ашкеназских евреях были здорово интересные, вот я и сложил два и два и позвонил тебе... Эй, Митак, открыл! Будем! Так твои интервью вообще-то были про евреев?...

— Будем! — Я положил трубку и укрылся с головой. Ничто уже не могло помешать моему стаду резвиться на воле. Ашкеназские евреи и Георгиев день. Я всегда верил, что Петр улавливает связь. Она, его тётя, интересная... Публикует интересные исследования... Нужен отпуск... Да, да. Кто подпишет в понедельник... Больничный. Да... Ашкеназские евреи... Мммм... Да. Можно и отгулы. Вторник... ммм... можно.

2.

Во вторник из Мюнхена прилетал только один самолёт. Второй терминал. 19.15. Обломись, Петр. Всё было в порядке. Кроме задержки. Сначала объявили задержку на 60 минут, и всё по-прежнему казалось мне в рамках нормального. Не то чтобы я вставлял нормальное в рамки. Нормальное ведь не картина, правда? Потом, когда я увидел на табло 20.40, я уже знал, что всё складывается так, как Петр это видел. Может, его пророческий дар усиливался, когда он открывал пиво телефонной трубкой. Наверное, он теряет сосредоточенность и начинает видеть события будущего... А интересно, на лото это тоже действует? Надо ему позвонить...

В 23.45 тётя появилась и сразу меня узнала. Широко улыбнулась мне, обняла и расцеловала в обе щеки. Французские штучки. Тётя Петра проводила много времени в Париже. Остальное время она, видимо, прилетала из Мюнхена, чтобы забраться поглубже в Балканы. А я-то куда собрался? Но, пересмотрев свои ближайшие цели и установив, что пересматривать там особенно нечего, я в бодром настроении отправился в аэропорт. Не то чтобы это была какая-то цель, но походило на точку отсчёта. По крайней мере, так его задумывали, разве нет? «Прилёт» — «Вылет»

«Вот оно», — подумал я. «Новое начало. Что-то другое...»

— Митко, здравствуй! — я не помнил, перешли ли мы на «ты» при нашей единственной встрече два года назад у него дома, но она, очевидно, помнила.

— Здравствуй, Аня! — ответил я в рукав её платья, всё ещё в объятиях французских нравов.

— Долго ждал? Планы немного спутались, но всё-таки я предлагаю не оставаться на ночь в Софии?

— Ну... — охладил я её энтузиазм. В монастыре заселяют только до 17.00. Я сегодня звонил...

— Я тоже проверяла. Не может быть, чтобы в Ябланице мы не нашли гостиничку. В Софии давай задержимся поменьше, предлагаю я. — Слова Ани Попофф привели меня в полный восторг. Но не их смысл. Я всегда завидовал людям, которые умеют выразить приказ простыми повествовательными предложениями...

— Хорошо, — широко улыбнулся я. Ябланица? Почему бы и нет? — продемонстрировал я своё умение соглашаться посредством вопросов. ...

Мой синий 26-летний универсал «Вольво» невозмутимо встретил нас на парковке. Я смотрел на него как на домашнего питомца. Я любил о нём заботиться и верил в неразрывную связь между машиной мужчины и им самим, как верил и в то, что есть что-то романтичное во всех приключениях, которые могут случиться с ними на дороге, в автосервисах, на заправках или просто на парковке какого-нибудь аэропорта. Ребячество... В последнее время мы с моим «Вольво» изрядно натерпелись. Я поехал в специализированный сервис поменять глушитель, второй глушитель и выхлопную трубу. Когда я забирал машину, всё выглядело нормально, но через несколько дней, в течение которых я слышал другой, тревожный шум при каждом нажатии на газ, я нагнулся посмотреть, как они сделали работу и чем вызвана эта перемена в звуке. К лучшему или...? Увиденным я остался недоволен. А ведь ехал по рекомендации... Новый глушитель был приварен к более узкой трубе, которая, видимо, из-за меньшего диаметра не могла как следует справиться с выхлопными газами. Да и даже если бы могла — моё «Вольво» не было спроектировано так, чтобы в этом месте стояла узкая труба, и не будет она там стоять! Ладно. Может, этому рассказу здесь не место, но я не смог промолчать. Более узкая труба... Халтурщики... Мне ещё хочется рассказывать про моё «Вольво», но как-то так вечер уже клонился к ночи. Итак, мой домашний питомец-универсал не особенно возражал ни когда тётя Аня плюхнулась на переднее сиденье рядом с водителем, ни когда я уложил в багажник тридцатикилограммовый чемодан, фотооборудование, сумку и две ручные клади. Моё «Вольво» со скандинавским терпением и в хорошем настроении приняло всё новое и незнакомое и довольно замурлыкало к выезду из города.

3.

— Митко, ты женился за это время, мальчик мой? Что стало с той симпатичной девочкой, которую я до сих пор помню? Где она теперь? Вы вместе? — о тактичности тети Ани у меня тоже не сохранилось воспоминаний, и теперь я понял, почему этого воспоминания мне недоставало.

— Она во Франции уже больше года, — невозмутимо ответил я и прищурился, вглядываясь в пустую дорогу. Я очень старался никого не подрезать, хотя на трассе мы были совершенно одни.

— Как много нынче путешествуют, — заключила тетя Аня. — Я уже и не помню, зачем это нужно. Это что-то вроде чистки зубов по утрам или глажки. Не знаешь, зачем это делаешь и кто тебя научил, но это так вплетено в жизнь, что тебе даже в голову не приходит от этого отказаться.

— Я тоже много путешествую... — вставил я.

— Ну да, но было бы неплохо попробовать и совместное проживание с кем-нибудь. Просто так, для опыта, — добавила тетя Аня, словно весь последний год читала мысли моей матери или, по меньшей мере, они давно состояли в тесной переписке. Утром по письму и вечером по письму — подлиннее и поподробнее. Последовало минут пятнадцать конспекта об основных преимуществах брака, силе любви, перемене характера, которая наступает, когда один человек живет с другим. Я знал, что тетя Аня живет одна больше двадцати лет, и слушал с любопытством.

— Я ничего не имею против, чтобы такое случилось. Когда будет с кем, сделаю и это, — я посильнее нажал на газ. Видимо, тема заставляла меня спешить к концу нашей поздней поездки. А тетя Аня в конце концов невозмутимо достала из кармана половинку яблока и задумчиво куснула:

— Ох, и темно же на этих дорогах...

Ябланица встретила нас без лишних почестей. Гостиница была новая, блестящая, с круглосуточной стойкой регистрации. Получив ключи у странно приветливой для этого времени суток администраторши, мы с тетей Аней направились к номерам. Вы можете подумать, что мы просто вяло побрели по коридорам... ничего подобного. В холле было что-то комичное, и я начал подозревать, что это я. Тетя Аня тащила свой чемодан на буксире и, устремившись на большой скорости к хромированной двери лифта, говорила мне через плечо: «Эти гостиницы мне очень странны. И все-таки это прекрасная начальная и конечная база. Всегда годятся под хороший базовый лагерь, вот увидишь..., хотя на этот раз настоящим базовым лагерем будет монастырь...», а я трусил за ней, запыхавшись, с ее двумя сумками, моим баулом, фотоснаряжением и ключом от номера, крепко зажатым в уголке губ, мычал в ответ или умудрялся вставить «э», «ага», «ну», «хм» и «угу». Я подивился, к каким двусложным результатам могут привести 19 лет образования за моими плечами. Да. Вот и все. С первого класса до начала моей аспирантуры. Это не обнадеживало. 5 междометий. Если продолжать в том же темпе, мне не хватит времени добраться до четырехсложных слов до пенсии. А уж вложить хоть немного смысла? Когда же? Думать дальше в этом направлении не хотелось. Это не обнадеживало... Хорошо хоть, что ключ, который я сжимал губами, давал мне некоторое оправдание. Только я-то знал, что большего от меня ждать не приходилось, даже если бы ключа и не было.

Тетя Аня вошла в свой номер и закрыла дверь, не обернувшись и не проронив больше ни слова. Минут через десять после того, как я довольный уединился за своей закрытой дверью, кто-то звонко постучал. У меня не было сомнений, кого я сейчас увижу. Я открыл двум стаканам и бутылке, которые победно вошли, ведя за собой саму тетю Аню. Ее лицо выражало непоколебимую решимость перелить часть прозрачного содержимого бутылки в стаканы.

— Митко, хорошо ли ты спишь, мальчик мой? Давай-ка лучше примем снотворное, а то, глядишь, гостиничные кровати нас не вынесут...

Тетя Аня плеснула граммов по сто в стаканы для воды, которые нашла у себя в номере. Запах подсказал мне, что передо мной водка. Если бы я сейчас выпил сто-двести граммов водки, на следующий день никакого монастыря я бы не увидел. Я бы проспал до полудня и валялся бы до позднего вечера. Я чувствовал себя слишком усталым, да и разговор о женитьбе опустил мне настроение ниже нуля.

— Я откажусь, спасибо тебе, все-таки.

Тетя Аня поставила один стакан на столик, подняла другой, опустила его пустым и, взглянув на меня, отрезала:

— И к тому же ты ведешь нездоровый образ жизни. Это нехорошо. Спокойной ночи, мальчик мой. Она развернулась без дальнейших объяснений. Я немного поглядел на дверь, закрывшуюся за ее спиной, и повернулся к окну. В этот миг меня осенило. Тетя Аня не хотела, чтобы я пил. Или чтобы не пил. Она не могла пить одна. Но и не выпить свою рюмку тоже не могла. Как же она справляется с этой проблемой во все остальные вечера своей жизни, когда моей скромной персоны нет поблизости? Об этом я подумаю позже. Уже было ясно, что у Петра гены рода в изобилии, но я только что убедился, что и остальные не отстают.

Последнее, что я помню из того дня, — как мысль о том, чтобы снять брюки, удаляется в небытие, побежденная силой разума: «Сниму утром, перед душем»... И потом ничего. Лишь когда окно посветлело, я вернулся к этой мысли и направился в ванную, перебирая в уме вчерашний вечер и предстоящую поездку в монастырь. Каковы, собственно, были планы? Пора было спросить.

Я спустился на первый этаж гостиницы. Покрутился, почесываясь, кивнул в сторону стойки и поплыл по волнам кофейного запаха прямо в солнечную столовую, на входе в которую гордо значилось «Ресторан» и висела табличка с 4 звездочками. Видимо, кто-то пустил своих детей рисовать звездное небо. Тети Ани нигде не было видно.

Кофе был как минимум четырехзвездочный. Я прихлебывал с нескрываемым удовольствием, на 24 ваттах с усиленными басами. Это подействовало. По ветру, поднявшемуся у меня за спиной, я понял, что она сейчас ворвется в ресторан с четырьмя звездами из детского рисунка. И вот она:

— Доброе утро, мальчик мой! Выспался?

Термос, фотоаппарат, удобный рюкзак размером, необходимым для двадцатидневного перехода, микрофон, большой блокнот, две книги и несколько отдельных листков — все это обрушилось на стол, рядом со столом и под него. На стуле напротив меня засияла улыбка тети Ани, согревшая меня даже больше, чем кофе. Что-то мне подсказывало, что сегодня мы не будем говорить о браках, переменах характера и прочей светской начинке для досуга.

— Митко, тебе разве не интересно, куда мы сегодня едем? Кофе свежий? Было написано, какой сорт подают? Где твои горные ботинки? Ты заплатил за номера? А это что...

Я перестал слушать и прихлебывал безмятежно, как под гомон болтливой толпы:

— Ну да. Интересно все-таки. Полагаю, мы едем в одно из ближних сел под монастырем. Во сколько сел ты думаешь съездить за эти дни? И зачем, собственно, мне нужно было ехать с тобой? Мой интерес к Гергьовдену не совсем этнографический, скорее кулинарный... Где твои чемоданы? Как спалось? Ты не против, если я закажу и завтрак, помимо кофе...

Тетя Аня застыла с открытым ртом и смотрела на меня с интересом. Потом громко рассмеялась, и глаза ее наполнились жизнью.

Ну как же приятно быть на одной волне, правда... Давай, ешь теперь. Я пойду рассчитаюсь и заберу багаж. Вернусь минут через десять.

Я было встал посреди очередного глотка, но она остановила меня с улыбкой:

— Помощь мне может понадобиться во время работы. А насчет чемоданов не беспокойся.

Мне начинало нравиться все больше... Видимо, сегодня роли были распределены иначе...

Я допил кофе, с удовольствием пропустил завтрак и застал свою спутницу у выхода из гостиницы, готовую к подвигам.

— Ты слышал про село Косен?

— Мы туда сегодня едем?

— Если будет на то Божья воля... В дороге никогда не знаешь.

Я посмотрел на карту. Подобный фатализм для расстояния в 14 километров показался мне чрезмерным. «На то Божья воля...? На 14 километров?» Мы оставили «Вольво» на парковке гостиницы. Мой прощальный взгляд не отрывался от него, пока автобус не свернул куда-то и не скрыл моего ретро-питомца от моего потемневшего взора. Когда мы выходили из дребезжащего автобуса, деревенские собаки встретили нас лаем в тональности «добро пожаловать мажор». Мы на миг огляделись, но сразу же после этого сказалась подготовка моей спутницы — то, чего мне, экскурсанту в этой поездке, недоставало.

— А теперь пойдем к бабе Гале. Дом должен быть в двух минутах отсюда... Чемодан оставим здесь. Никто ничего не тронет.

Я успел кивнуть, прежде чем броситься ее догонять. Она уже решительно шагала впереди. Меньше чем через пять минут мы уже открывали маленькую зеленую калитку, чей скрип достойно заменял отсутствующий звонок. Ваша баба Галя уже неслась нам навстречу:

— Давай, милая, ждем вас, ждем... Ха, добро пожаловать! Ой, какой он у тебя красивый, милая! Это, что ли, твой племянник? Он же такой, этакий, здоровяк! Дай бог ему здоровья, долгих лет!

— А, это Митко. Он друг Петра! Моего лежебоку из города не сдвинешь.

Женщины обнялись, и все мы направились к приземистому домишке, перескакивая через грязь, нескольких кур и детские игрушки. Потом я заметил и детей — семь-восемь мальчишек и одна девочка сосредоточенно гоняли по грязи овцу, которая жалобно блеяла, уже высунув язык, готовая сдаться на ласки маленьких преследователей. Пахло и цветами, и травой, и грязью, и животными. Пахло деревней. Я почти забыл этот запах. Легкий аромат козунаков, пасхальных куличей, довершал картину запахов, посреди которой мы оказались..

Кофе ждал нас на маленьком кухонном столе в кухне, поданный с большой любовью в трех разных фарфоровых чашечках на засаленной клеенке в ярких красных цветах. Я сел на расшатанный стул, и по моему лицу разлилась довольная улыбка.

Я с улыбкой пропустил следующие двадцать минут вступительной болтовни и продолжил утреннее прихлебывание. Потом баба Галя меня напугала. Я допил кофе и поставил чашку, когда она протянула руку и быстрым жестом перевернула ее вверх дном. Она тоже улыбнулась и, продолжая болтать, перевернула и чашку тети Ани. Женщины тараторили еще несколько минут, после чего воцарилась подготовительная тишина. Детские голоса во дворе только усиливали ее. Баба Галя потянулась к чашкам. Сначала перевернула мою, несколько секунд разглядывала ее с профессиональной скукой и снова накрыла.

— Митко, Миткооо... Все вы одинаковые... Ну да ладно... Сказать тебе, сынок, или промолчать?... Да оно ж там. Чего мне от тебя таить. Ты, сынок, ребенка сделаешь. Сделаешь, да знать не будешь. И не увидишь его. Живой-здоровый будет, а ты и знать не будешь, что сын у тебя. Эх, мужики, вот оно как, девоньки, Аня... А ведь про этого парня, если б не увидала в кофе, какой он, ни в жизнь бы не подумала, что и он такой же, как все...

— Тетя Аня смотрела в маленькое окошко и цокала языком. Потом охнула и обернулась. Баба Галя притихла, и обе женщины смотрели на меня. Я поморгал несколько раз и попытался улыбнуться. Сообразил, что нечему, и не стал. Потом тихо встал, подтянул брюки заправляющим движением и выскользнул во двор. Сел на ступеньки и стал прислушиваться к следующему гаданию. Тете Ане выпадали путешествия: большую лодку, полную фруктов, поведет она, но перевернет ее, и фрукты поплывут по какой-то солнечной воде. Тут все было туманнее. Впрочем, и в моей чашке туман был немалый. Я перестал слушать и задумался о том, что напророчила мне цыганка. Это было на меня не похоже. Донжуанских похождений вроде «одна ночь — хорошо, а утром пора расставаться» у меня не было... Странно... Я мысленно махнул рукой. Забыл и улыбнулся. Дети загнали овцу в угол двора и повязывали ей пестрые ленточки. У ворот встали двое крепких мужчин с противнями в руках и молодая женщина, упершая в бедро таз.

Мы наскоро поздоровались. Они прошли мимо меня, запыхавшись от тяжести своей ноши, вошли в дом и через несколько мгновений вышли, вытирая о одежду только что вымытые руки.

— Ну, здравствуйте, и добро к нам пожаловать!

Я протянул руку и перездоровался со всеми по очереди. Молодая женщина руки не подала. Только тихо поздоровалась еще раз. Так я и остался с протянутой рукой, слушая, как Цветелин меня благодарит:

— Кабы не твой дед, нас бы сейчас на свете не было, так и знай! Будем благодарны и до внуков, и до правнуков, и до гроба, и за гробом, так и знай! Эх, приехали-таки наконец, а? Давай заходи, заходи! — И без всяких церемоний подпер меня сзади двумя большими руками и легонько затолкал обратно к дому. Входя со смущенной улыбкой, я догадался, что меня опять приняли за Петра.

— Я не племянник тети Ани. Я его друг.

— Ааа, ну, ничего, ничего. И тебя угостим, а как же? Ты ведь знаешь, как дед твоего друга вырезал деду Илии язву прямо тут? Прямо ножом, вон там, на поляне. Сорок седьмой. Тоже весной, вот как сейчас — так мой дед рассказывал. Лежал он там у овец, а дед твоего друга резал, кровь пускал, снова резал и шил, а под конец сказал деду Илии: «Ну, парень, спи теперь. На тебе полкило ракии за здоровье и на сон грядущий. И знай: кабы я тебя не резанул, через час-другой тебя бы уже не было, и ракии бы ты больше не попробовал...» Цветелин смеялся, скаля зубы, пока рассказывал.

— Деду моему тогда было где-то двадцать семь — двадцать восемь. Он женился очень поздно, так что детей еще не было. Потому и говаривал, что мы бы так и остались в проекте...

Мы снова сели к обеим женщинам, и одним глазом я наблюдал, как молодой Илия, видно, названный в честь деда, и его сестра готовят ягнячьи потроха для начинки.

— Мы, христиане, не делимся. Болгары, цыгане, помаки, хоть и забыли, кто они такие... Все мы одно. Жалко, турок у нас нету, а то и они с нами были бы. С кем же им быть? С ихним патриархом, что ли? Да ну. Они тоже знают, что сосед важнее, а друг — важнее всех. Люди и среди них есть. Пока мы люди... Неважно, что по телевизору другое говорят. Ты эти дела брось. Как дойдет до соседа да до друга — все мы свои. Патриарх и политики далеко. Оно и лучше. Ведь остались одни бешеные овцы, которые строят из себя волков и грызутся в телевизоре. Будут грызться, грызться, да и сами себя сожрут... Кто их слушает. Сумасшедших много, и все сумасшедших выбирают, чтоб по вечерам в передачах показывать. Неужто нельзя было одного нормального пустить, просто чтоб вспомнить, что мы не одно сплошное безумие? Из-за этих народ скоро забудет, чему его Левски учил. Ты завтра его тайник увидишь — в монастыре. И христиане мы, и все у нас хорошо. Но этой церкви дальше так быть не может. Да и кто уж нынче ходит к нашему Максиму в этот ад. Ну да. Не гляди на меня так. Святой Георгий ее сожжет, лишь бы нам курбан хороший сделать, жертву, — и услышит он, и поймет.

— А где сейчас Максим?

— А, он в монастыре. Да я тебе скажу. Не то чтобы он плохой или что. Молодой он. Неразумный ходит и меня не слушает. Только смеется. И говорит: «Перестань ты, баба Галяяя! Хватит про этот твой камень. Только люди над тобой смеются — больше ничего ты не делаешь». — вот так мне и говорит. Каждый раз так отвечает и слышать не хочет. Сам еще дитё. Не хочется мне ему в вину ставить. Церковь плохая, а не то чтобы поп у нас никудышный. И камень я точно знаю где. Я ж его вижу во сне раз в неделю, а то и чаще. Да не слушают. И ловечскому епископу — Максимову начальнику, — как приедет, и ему скажу... Цветелин, хватит сидеть, ну! Давайте выносите уже противни...

Через несколько минут мы гуськом потянулись процессией во двор. Впереди противни. Мария и Илия победоносно несли два противня поменьше, а самый большой следовал за ними в руках Цветелина. С противней еще капала кровь на плиты лестницы. За ними выстроились цепочкой я и две женщины. Я не слышал, чтобы тетя Аня говорила последние полчаса. В другом конце грязного двора внуки бабы Гали поставили противни рядышком перед большой глиняной печью. Илия и Цветелин принялись ее разжигать, а мы тем временем точили лясы.

Завтра утром, Митко, как расколем глину, все внутри будет таять во рту, — скалился мне Цветелин, помогая замесить в тазу немного глины, чтобы замазать ею дверцу глиняной печи. Они засунули внутрь три противня, и мужчины принялись обмазывать глиной большой камень, служивший дверцей.

— Пока этот камень в фундаменте, литургия его ничего не стоит! И не услышит ее ни человек, ни Господь, ни даже паршивый пес, ник-то! Потому что это не литургия. Камень ее портит, как только Максимка затянет тропарь. Скажешь, это больше символ какой, камень этот. Да ну, самый простой белый камень. Вот такой величины. И ничего особенного. И не уцепилась я за него, чтоб мне кланялись, какая я великая сновидица и все такое. Не для того он и не может. Портит ему свечи, портит ему пение, и людей портит. И пугает их. И они бегут.

— Ну хорошо. Откуда там взялся этот камень, в фундаменте?

Тетя Аня, подбоченившись, наблюдала, как разжигают глиняную печь, и не смотрела ни на бабу Галю, ни на кого. Но слушала внимательно.

— Значит... Было оно все вот как. Раз он в фундаменте, значит, сам понимаешь, замуровали его там еще при постройке. Церква наша старая. И сколько она старая, столько с самого начала и паршивая. Из-за камня... Так вот, значит... Начали ее, церкву, еще в тысяча восемьсот каком-то. Никто точно не знал. Но раз нас две тыщи душ, видать, поп нам еще положен. А крестины? А венчания там? Господи, как вспомню... Ничего не по-божески, пока эта проклятущая штука внизу. Я своих всех в монастыре крестила. И свадьбы там играть буду, не думай. И вот что я тебе скажу... Строили ее из камня отсюда, из лощины под селом, где она. Два года. В лощине внизу, видать, что-то было раньше. То ли язычники резали и обеты давали на этом камне, то ли убили им кого. А может, турок его для чего худого пользовал, а может, и христианин. Чего это я про турка сказала. Не знаю. Не разбираюсь я в этих делах колдовских. Не трогаю я такое. Мне только сны да кофе. Но камень я вижу во сне средь бела дня. Весь в крови, и несут его в стену класть. На телегу погружен. Крепкая телега, большая. Белое дерево, и два белых вола впереди. Двое сбрасывают его на большую кучу. Потом отмывают от засохшей крови, кладут в стену, и мастер бросает сверху раствор, а потом дальше камни громоздит. Вижу во сне, как он все выше громоздит. Кладет, громоздит, кладет... И начинаю я уже видеть камни над землей. Так часто я его вижу, Аня, что по цвету и по форме знаю все камни — и те, что под землей в фундаменте, и те, что над землей. Вот так и знаю точно, куда его положил мастер, чтоб ему пусто было. Ну, хватит. Давай, Цветелиииин, хватит мазать, чего выкаблучиваешься. Хватит, оставь. Давайте домой, а их в монастырь отвезете, раз не хочет тут ночевать, Анька-то эта, ослица упрямая, ослица и есть, окаянная. Ну что, Аня, останетесь? Эх, приехать и не захотеть остаться. Одну ночь хоть останься, милая... Да вижу, ты так решила — тебе виднее.

4.

Ночью мне приснилось широкое поле. Голое. Впереди трава и позади трава. Только по одну сторону от меня росли кусты. Вдоль них вилась узкая тропка, а по ней торопливо семенил ёж. Лишь на миг он взглянул на Писателя, который писал, сидя за столом в своём саду, показавшемся мне маленьким оазисом посреди поля. Несколько деревьев по его краям довершали впечатление. Писатель не повернулся к ежу. И ко мне тоже. Ёж снова сосредоточился на своём пути. Путь его кончался у спокойного озера. Оно, как и сад, было поставлено совершенно некстати посреди голого поля. А посреди поля красовались какие-то раскопки. Всё было шито белыми нитками сна. Даже во сне мне стало неловко от искусственности декораций, которые нагромоздило моё подсознание. И я знал, из какой книги взята часть образов. Внутри раскопа я разложил всевозможные инструменты. Пинцеты, кирку, несколько лопат, газетные листы, придавленные грязным белым полотенцем, фляжку с водой, завалившуюся набок. Но не пользовался ни одним из них. Я ковырял пальцами ноги камень в основании раскопанной стены. Она выглядела древней и, как и положено, полуразрушенной, вся в изгибах, выгнутая под тяжестью земли, напиравшей из-за её пределов. Земля стремилась надавить на неё ещё немного, повалить и хлынуть в середину того места, которое стена от неё охраняла. Земля хотела снова засыпать всё. Да и битва казалась проигранной. Стена уже сдалась. Я ковырял камень целую вечность, пока в какой-то миг он не подался с одной стороны и не выскользнул из своего ложа. Я не нагнулся его поднять. Подсунул ногу под один его край и сдвинул окончательно. И стена рухнула. Земля с другой её стороны засыпала меня по грудь. Помню, что сидел так, подперев голову ладонью, злясь на собственную глупость. Как это я умудрился сам себя закопать в этих раскопках? И зачем мне понадобилось играть с камнем... А камни из стены? Как они меня не раздавили? Ну, на то он и сон... Ещё несколько минут после пробуждения во рту у меня стоял вкус пыли, поднятой землёй, которая залила раскоп. Это была тёплая земля, нагретая солнцем. Сухая и жёлтая. И проснулся я с ясной мыслью, что синего не существует. Мысль эта показалась мне вполне в тон картинам сна, которые ещё плавали у меня перед глазами. Совершенно убеждённый в истинности своего открытия насчёт синего, я выбрался из кельи, которую сдавали за небольшие деньги на ночь всяким видящим сны туристам. На этаже была скромная и чистая ванная. Я медленно почистил зубы, потом умылся, и наконец сон погрузился обратно туда, откуда выполз.

Я поплёлся вниз во дворик, шаркая ногами. Тётя Аня сидела на низенькой табуретке и допивала кофе. Увидев меня, она отвинтила крышку стоявшего на столе термоса и налила дымящегося кофе во вторую чашку.

— Вчера у нас был интересный день, правда, мальчик мой?

— Доброе утро!

Я тоже сел на маленькую табуретку рядом с тётей Аней. Отпил кофе и почувствовал себя лучше. Синее небо над головой слегка меня озадачило... Оно явно насмехалось над моим утренним открытием...

Монастырский двор был пуст. Мы сидели вдвоём с тётей Аней. Кроме нас, вокруг не было видно ни души.

— Все у злосчастной церкви.

— Да? Так рано?

— Да. Люди уже собираются там. И монахи пошли к церкви больше часа назад. Ждут митрополита.

— Ты что-нибудь знаешь про этот камень?

— Из-за него мы и здесь.

Мне показалось, что меня начинает осенять, но потом я отбросил эту мысль. Как-никак я ещё не допил кофе. Никак не могло меня осенить, пока я его не допью. Так что на данный момент я решил прекратить расспросы.

Тётя Аня смотрела в сторону монастырских ворот.

— Давай-ка и мы собираться.

Церковь была меньше чем в двух километрах от монастыря. Издали она выглядела прилично, но чем ближе мы подходили, тем отчётливее проступали её старые стены. Видно было, что ей не меньше двухсот лет. С одной стороны выстроились человек двадцать. Совсем немного, если учесть, сколько народу жило в селе. С другой, у входа, как раз парковался джип. Все устремились к остановившейся машине встречать какое-то духовное лицо. Положенные поклоны, целования и прочие ритуалы начал священник, возглавлявший группку. По правде говоря, я ожидал, что из машины выберется какой-нибудь толстый епископ, но, к моему удивлению, из дверцы показался довольно стройный человек, лет не больше шестидесяти, по крайней мере с виду. Строгая чёрная ряса была украшена одними чёрными пуговицами. Тётя Аня рядом со мной прибавила шагу. Я не изменил скорости и отстал. Для меня было слишком рано для ещё одной сюрреалистической картины. После снов, подъёма и выпитого кофе, я предпочёл бы увидеть что-нибудь пореальнее, чем кучку людей, выстроившихся в рядок, чтобы целовать кому-то руку, пусть даже и высокопоставленному духовному лицу. Во мне жили агностик, атеист, анархист и бог знает кто ещё; православный христианин давненько не показывался. Я ещё немного замедлил шаг, чтобы насладиться видением. В маленькой лощине, у самой вековой церкви, разыгрывался кусочек жизни этих людей, а я шёл к ним, не имея ни малейшего представления зачем. По крайней мере, горы у меня за спиной были прекрасны. По-весеннему помолодевшие. Я решил, что я на пикнике, и это дало мне хоть какое-то объяснение. Обзаведясь новым объяснением, я зашагал чуть увереннее к месту событий.

Отец Максим семенил за митрополитом, который уже входил в церковь. Колонна потянулась за ними в храм. Тётя Аня вошла последней, перед этим бросив на меня короткий взгляд, но не махнув мне. Повернулась и вошла, предоставив мне самому принимать решения. Ну что ж... Я прислонился к джипу, постоял так несколько минут, потом вздохнул и вошёл в церковь. Перекрестился на пороге самым лицемерным образом и огляделся в полумраке. Митрополит уже готовился к литургии. От запахов у меня закружилась голова, и я прислонился к стене. Мне подумалось, что целый митрополит, явившийся лично, — это, должно быть, нечто неслыханное для отца Максима и его маленькой церкви. И всё же собралось лишь человек двадцать... Потом атмосфера окончательно меня одурманила, и все эти мысли перестали меня занимать. Литургия тянулась медленно, как послеобеденный чай с печеньем в гостях у тёщи. По окончании представления митрополит Стефан и отец Максим снова повели процессию из храма. Я опять плёлся последним. На лужайке перед церковью баба Галя как раз рассказывала архиерею о своих видениях. Отец Максим пытался её прервать и извиняющимся тоном объяснял:

— Баба Галя многое видит и многое знает. Ну, баба Галя, дай нам пройти, нам уже пора в монастырь.

— Так идите, только камень уберите. Больше ничего не надо. И вот так, в праздник, коли выйдет, аккурат пока дедушка митрополит здесь, — самое оно будет. Кликну Цветелина да Илию — за час вытащат. Не так уж вас и задержит. А всем лучше будет, послушай ты меня наконец, отче Максиме. Не враньё это. И не выдумка. И не сумасшествие. Правда это. Уберите его, чтоб тут опять свято стало. Дедушка митрополит, слышь, послушай меня. Вот и тебе, ваше благородие, горько, что тот бездельник по людским могилам рылся, а ты тогда не поверил и не выгнал его из церкви, так ведь? А помучился бы малость, разобрался бы с самого начала, что к чему, — лучше б тебе было, а не грызла бы тебя теперь изнутри эта мука.

Митрополит Стефан на миг застыл. Сперва будто ужаленный, потом, придя в себя, посмотрел в недоумении. Взял бабу Галю за плечи, улыбнулся ей и сел в джип.

Через несколько минут на лужайке остались только я, тётя Аня и старуха. Мы засеменили через лужайку к тропе, что вела к скале, на которой лежал монастырь.

Когда мы дошли, я не совершил ошибки и в церковь не пошёл. Остался в маленьком дворике, но, поскольку табуретки и стол исчезли, слонялся стоя, бродил туда-сюда. Обе женщины скрылись в церкви сразу, как только мы пришли в монастырь.

Я решил, что давно пора совершить вылазку. Сходил в келью, наскоро взял две вафли и бутылку воды и поспешил выйти. В кармане у меня была карта местности, которую я изучил накануне вечером. Я уверенным шагом направился к одной ближней пещере. Она была близко, но не настолько, чтобы не годиться в цель для небольшой прогулки. Красота и запахи леса скоро прогнали полумрак и ладан недавно отслуженной литургии. Примерно через час ходьбы я её нашёл. На обороте карты были фотографии пещеры. Она была красивая. И большая. Я не знал, глубокая ли. Было написано только, что длина её галерей — 3025 м. Я соблазнился было войти, но потом благоразумно достал из кармана одну вафлю и захрустел. Сидя у самого входа, я доел и вторую вафлю, отпил глоток воды, потом устроился поудобнее на траве и преспокойно заснул. Проснулся я посвежевшим и явно продрогшим. Солнце уже клонилось. Тени удлинились. Я двинулся обратно, шмыгая носом и проклиная свою сонливость.

В нескольких сотнях метров от монастыря я услышал голоса. Пошёл на них и вскоре оказался на поляне, которая одним краем упиралась в монастырскую скалу. Вокруг широкого стола расположились монахи, отец Максим, Аня, баба Галя и ещё с десяток человек. Митрополит Стефан, судя по всему, умчался в своём пыльном джипе — только пыль столбом. Пахло ягнятиной, пряностями и весной. Чего ещё желать человеку? Я поздоровался с широкой улыбкой и присел. Баба Галя указала мне на край поляны:

— Вон там яма, где Левски в старину прятался. А нынче утром туда ещё одного ягнёнка спустили и пекут. Скажи им, Митко, разве так делают? Потом махнула рукой и как-то ушла в себя. Разговор за столом был оживлённый, и никто не обращал на неё особого внимания. Все поздоровались со мной, когда я садился, но почти сразу вернулись к разговору. Только монахи были довольно молчаливы, словно смущались того, что сидят за трапезой вместе с мирянами, тем более что были и посторонние...

Я встал и пошёл туда, куда указала баба Галя. Запах ягнятины усилился. Я почувствовал, что за мной идёт ещё кто-то, и стал оглядываться. Двое мужчин меня догоняли.

— С утра, с четырёх часов поставили. Должно быть, уже тает во рту.

Мы подошли к круглой яме, тоже прикрытой большим камнем, обмазанным по краям глиной. Мужчины соскребли уже спёкшуюся глину и открыли вход в яму. Тут же послышалось сокрушённое цоканье. Я тоже заглянул. На дне, метрах в полутора, виднелся ягнёнок, поставленный утром печься на медленном огне. Его положили на старый колёсный диск. Внутри диска ещё тлели последние угольки. Ягнёнок сгорел и больше походил на один из недогоревших углей.

— Ц-ц-ц. Дров много положили или опоздали вынуть?..

Тётя Аня тоже с любопытством заглянула мне через плечо.

— Здесь было укрытие Левски?

— Здесь, здесь...

Мужчины вытащили пережаренного ягнёнка и отнесли в сторону. Я увидел ещё один столик, на который его положили, и они начали совещаться. Из ямы тянуло горелым и теплом. Мы пошли за ними и помогли разделать несколько порций.

— Всё-таки попробуем, хотя пропал, сразу видно...

Мы снова сели за стол, но настроение уже упало. Люди медленно жевали подгоревшую ягнятину и с трудом глотали. Баба Галя невозмутимо грызла чёрную порцию у себя в тарелке и, казалось, больше не испытывала нужды объяснять пригорание проклятым камнем. Я тоже попробовал мясо, но оно было ужасно жёсткое и хрустящее. Я запил вкус водой и попытался завести какой-нибудь разговор, повернувшись к Ане. Она, однако, была не разговорчивее бабы Гали. Настроение становилось всё тяжелее, поэтому я предложил вернуться в монастырь. Аня Попофф тут же согласилась. Баба Галя тоже поднялась, обняла Аню, попрощалась с ней, потом со мной и засеменила к селу. Мы попрощались с остальными. Аня пожелала мне спокойной ночи, сказав, что пойдёт приводить в порядок свои записи. Я посмотрел с удивлением. Записи о чём? Сегодня, по-моему, ничего особенного с этнографической точки зрения не произошло.

— Вовсе нет. В православной антропологии всё происходит именно так, — улыбнулась тётя Аня и исчезла из виду.

«Православная антропология», — задумчиво повторял я, поднимаясь к себе в комнату. Мне подумалось, что до сих пор я о такой не слыхал. «Православная антропология, православная антропология, православная антропо...» — этой фразой я убаюкивал себя в тот вечер вместо ягнят-слов из тоненького томика Максима Исповедника.